поддержка
проекта:
разместите на своей странице нашу кнопку!И мы
разместим на нашей странице Вашу кнопку или ссылку. Заявку прислать на
e-mail
Статистика
"Редкое и благородное спокойствие"
Глава 9.
Продолжение
Основной тезис критиков - факты внутривидовой
изменчивости не доказывают происхождения вида от вида. Что Дарвин мог
возразить? Для Дарвина было очевидно, что если лошадь отличается от осла
большим ростом, меньшими ушами и т. д. и если потомство каждого осла
непременно различается по величине этих признаков, то ослиный вид может
понемногу преобразиться в лошадиный. Однако ту же самую изменчивость
можно, оказывается, понимать и по-другому. Изменчивость, кажущаяся
неограниченной, в действительности не выводит за рамки вида, и
селекционеры прекрасно знают, что если скрестить два варианта, пусть
даже самые курьезные, все равно гибрид получится близкий к той форме, от
которой была начата селекция. Так, сколько ни иди на закат, вслед за
Луной, придешь туда же, откуда вышел, а вовсе не на Луну, поскольку путь
по Земле, кажущийся прямым, в действительности кругообразен и не выводит
за рамки земной поверхности.
Вилберфорс тоже коснулся этого возражения, в таком контексте: известно,
что домашние породы, если случится одичать, возвращаются к облику своих
диких предков - разве не свидетельствует это о том что изменчивость
всего только водит вид вокруг его исходной формы, всегда готовая, как
только позволят условия, возвратиться к ней? На это Дарвин отвечал, что
суть именно в условиях среды: если потребность в изменении сохраняется
достаточно долго то и само изменение должно стать прочным; да и как
можно говорить, что все домашние породы дичают, если для большинства их
дикие формы просто неизвестны, а сами они чаще всего без попечения
человека не дичают, а гибнут? Слов нет, сомнение было законно, но беда в
том, что обе стороны, прекрасно отмечая слабости друг друга, сами не
становились от этого крепче. Возражение на возражение - еще не
доказательство, а ведь победа Гексли в Оксфорде вся, по всей видимости,
состояла именно из этого - возражений эрудита, удачно парировавших
возражения дилетанта. Где же все-таки искать истину?
По этому поводу хорошо высказался не Гексли, а выступавший следом за ним
спокойный Гукер (как и Лайель, он горячо помогал Дарвину еще тогда,
когда сам был далеко не убежден в правоте его учения): он сказал, что
гипотеза естественного отбора настолько помогла объяснить ботанические
явления, что пришлось с ней согласиться. Вот в чем секрет: Дарвину,
Гукеру, Гексли и многим другим новое учение помогало увязывать факты в
систему, а Оуэну, Хоутону, Вилберфорсу и другим не помогало,- а не в
том, что кто-то умен и эрудирован, а кто-то "пустой болтун". Ни одна из
сторон не располагала доказательствами, но каждая обладала сильными
аргументами и претендовала на мировоззрение. Вилберфорс, заявлявший, что
новое учение основано "на простейших гипотезах, поддерживаемых почти не
увязанными друг с другом допущениями", увы, не смог понять, что родилось
новое мировоззрение, которое будет жить, невзирая на неувязки.
Об этом бы и поговорить мирно - Дарвин это прекрасно умел, он пытался
мирно говорить об эволюции даже с Оуэном.
Томас Гексли
Вернувшись из водолечебницы, Дарвин не застал в Дауне
Иннеса и решил написать ему об очередных приходских заботах (он много
пекся о школе и клубе Дауна), а Иннес как раз тогда встретился в гостях
с епископом Вилберфорсом. Мягкого заботливого викария несколько коробил
саркастический тон статьи епископа, и он не удержался:
- Взгляните, ваше преосвященство, как пишет Дарвин: "Оксфордский епископ
так здорово высмеял меня и моего деда". И при этом очень просит меня
прочесть вашу статью.
И тут епископ оказался на высоте:
- Как хорошо, что он принял это именно так, он славный малый.
Да, с Дарвином епископ мог бы поговорить запросто, но с Гексли разговора
не вышло. Милый добрый Гексли, всегда готовый на части разорвать любого,
кто обидит любимого Дарвина, наверное, был прав в каждом своем
конкретном возражении Вилберфорсу, но он не заметил, что в этом споре
вместо истины родилась вражда. Недаром его поздравляли недолюбливавшие
епископа трактарианцы: далекие от проблем науки, они, должно быть,
увидели в молодом профессоре просто политического союзника. Через сто
лет восторженный биограф напишет о Гексли: "Наука в его понимании
означала не столько вдохновение в уединенной тиши, сколько споры и
дискуссии, политическую игру и действие".
Тот же биограф - о Дарвине: "Он всячески уходил от разногласий, а
разногласия, как порох, вспыхивали со всех сторон. Он умышленно избегал
домыслов и предположений, а те обволакивали его, словно паутина".
Замечательно, что науке оказались нужны таланты всех типов - и
медлительного корректного затворника Дарвина, и быстрых на помощь
друзей, готовых при надобности забыть научные разногласия,- Лайеля и
Гукера, и величественного авторитета, но въедливого критика - Оуэна, и
героя диспутов - Гексли, и даже красноречивого дилетанта - Вилберфорса.
Все сыграли свои роли и сделали эволюционное учение таким, каково оно
есть. Пусть они и слишком много злословили, слишком мало прислушиваясь к
чужим мыслям, но, если бы не их споры, мы бы сейчас не могли понять, как
рождался и рос эволюционизм.
